Империя РФ - загибель гарантирована

 

Империя РФ - загибель гарантирована

Российская национальная идея и внешняя политика. Мифы и реальности. Арбатов А. Г.





Российская национальная идея и внешняя политика. Мифы и реальности. Арбатов А. Г.
http://bookre.org/reader?file=65373&pg=1

Предисловие

Пожалуй, трудно найти пример, который бы лучше, чем Россия, подтверждал известное изречение "география — это судьба наций". Ее географическое положение срединной земли между Европой и Азией или "хартленда" Евразии на протяжении всего последнего тысячелетия оказывало мощное влияние на ее геополитическую эволюцию, внутреннее развитие и внешнюю политику.

Восприняв западную цивилизацию через христианство, культуру, формы государственности, Россия всегда оставалась самой отдаленной частью Европы и, всегда проявляя живейший интерес к европейским событиям и принимая в них активное участие, никогда не была по-настоящему интегрирована в ее экономическую и политическую жизнь. Еще в меньшей степени Россия стала частью Азии — и политически, и экономически, не говоря уже о культуре, хотя географически расширялась главным образом на восток, до далеких берегов Тихого океана, так что 80 % ее территорий расположены за Уралом. Всегда и во всех отношениях тяготевшая к Европе, Россия немало страдала от конфликтов и политических неурядиц, исходивших с европейского направления. И в свою очередь сама она нередко приносила нелегкие испытания менее крупным славянским нациям на западе и мусульманским народам на юге и юго-востоке.

Противоречивая и в высшей степени трагическая история России создала благоприятную почву для мифов, психологических комплексов, идеологических и политических заблуждений относительно специфики России, уникальности ее пути развития и своеобразной системы ценностей, особой миссии в мире, — всего, что являлось предметом бесконечных споров в России и за ее пределами в течение последних почти двухсот лет.

Эти дискуссии вполне естественно стали гораздо более острыми и политически ангажированными в последнее десятилетие, после краха Советского Союза и всей коммунистической системы. Вновь, как в конце XV века, в начале XVII и начале XX веков Россия находится в поиске своей новой экономической и политической системы, геополитического контура, идеологии и национальной идентичности, старается определить будущих противников и союзников за рубежом.

Данная статья ни в малейшей мере не претендует на то, чтобы стать последним словом в этом историческом споре, принимавшем то академический, то острополитический характер на протяжении двух веков. Автор не пытается охватить все историческое измерение или всю эволюцию России как нации. Его задача — затронуть лишь некоторые вопросы взаимодействия между внутренним развитием России и ее внешней политикой и стратегией безопасности, а также рассмотреть их влияние на некоторые проблемы современных отношений Москвы со своими ближайшими и отдаленными соседями. Вполне вероятно, что эта статья вызовет возражения, желание высказать другие точки зрения на данный предмет, и тем самым — хотелось бы надеяться — послужит развитию просвещенной дискуссии по столь серьезному вопросу.


Восточная часть Европы или западная оконечность Азии?

Интересно, что, может быть, впервые в новейшей истории существует удивительное единодушие среди наиболее консервативных и западных, и российских политиков относительно места России в мире и ее внешнеполитических устремлений. В частности, выдающийся политический деятель и мыслитель современности Генри Киссинджер пишет: "На всем протяжении своей драматической истории Россия маршировала под бой совсем иного барабана, чем остальной западный мир. У нее никогда не было независимой церкви; мимо нее прошли Реформация, Просвещение, эпоха великих географических открытий, современная рыночная экономика… Даже искренние реформаторы могут видеть в традиционном русском национализме объединяющую силу для достижения своих целей. А национализм в России исторически был миссионерским и имперским. Психологи могут спорить, было ли причиной этого глубоко укоренившееся ощущение опасности или врожденная агрессивность. Для жертв российской экспансии это различие чисто теоретическое. В России демократизация совсем не обязательно идет рука об руку со сдержанностью во внешней политике. Вот почему утверждение, что мир будет гарантирован в первую очередь внутренними российскими реформами, находит мало сторонников в Восточной Европе, Скандинавии или Китае, и почему Польша, Чешская Республика, Словакия и Венгрия так стремятся присоединиться к Атлантическому альянсу" [1].

С российской стороны вице-спикер Государственной Думы Сергей Бабурин, политик-интеллектуал нового поколения и один из видных сторонников жесткой линии, рассматривает эту тему под своим углом зрения: "Идея развития Русской земли и как территории и как государства определяла внешнюю и внутреннюю политику России на протяжении нескольких веков…Эта идея лежала в основе политической доктрины "Москва — третий Рим", была и остается стержнем современного русского национального самосознания…Рассматривая территорию как один из основных признаков любого государства, следует подчеркнуть, что трагедия 1991 года заключается не только в том, что некоторые внутренние административные границы стали государственными. Главное состоит в том, что страна Россия, носившая в ХХ в. имя Советский Союз, единый организм, единая культура, единая цивилизация оказались разорванными на несколько частей." [2]

В основе подобных взглядов лежит вера в то, что существуют некие качества, исконно присущие русскому национальному бытию, общественной организации и психологии, которые ощутимо детерминируют и ее внутренний строй и внешнюю политику, как бы ее ни называли: "империалистической экспансией" или "священной миссией". Эти качества воспринимаются как постоянные, у которых в Российской Империи, Советском Союзе или нынешней Российской Федерации менялись только идеологическая оболочка или политическое обоснование.

Утверждают, в частности, что западная свободная рыночная экономика, частная собственность и индивидуалистическая забота о собственных интересах как двигатели экономического процветания чужды россиянам, предпочитающим коллективный труд, общинную или государственную собственность (прежде всего на землю), более или менее равное распределение богатства с благотворительностью как средством сглаживания неравенства; что в противоположность западному материализму в России существует примат духовных ценностей, самопожертвование, достоинство в бедности, вечные поиски смысла жизни и нескончаемый спор со своей совестью, которые воспринимаются как более важные, чем экономическое благосостояние и немудреный душевный покой. Россия ассоциируется не с политическим плюрализмом, демократией, разделением властей, а с подавляющей властью государства, опирающегося на огромную военную мощь и возглавляемого авторитетным и мудрым владыкой, который руководствуется не законами, а совестью и разумом.

Предполагается, далее, что россияне, в отличие от гражданского общества, честной конкуренции и самоуправления Запада, живут общинной мудростью и согласием, препоручая осуществление своей воли высшим властям и извечно уповая на "строгого, но справедливого царя", которому прощается все (кроме мягкотелости) за огромную ответственность, которую он несет перед Россией и всем миром по реализации "русской идеи". Вместо того, чтобы прагматично приспосабливаться к несовершенству этого мира и максимально использовать предоставляемые им возможности для своего процветания, россияне верят в особую миссию человека и народа и беззаветный патриотизм, — будь то во имя мирового коммунизма или утверждения "русской идеи", — и эта высшая миссия оправдывает любые жертвы, самоотречение, забвение норм права и гуманизма ради ее осуществления. [3]

"Православие, самодержавие, народность" — традиционная триада так называемой "русской идеи". В царской России она прямо внедрялась на протяжении веков, в течение 70 лет XX столетия она опосредованно пронизывала советский коммунизм, и сегодня ее вновь используют для утверждения "особого пути" развития посткоммунистической России. Этот путь, надо полагать, должен принципиально отличаться от западных моделей рыночной экономики, демократии и идеологического плюрализма и который не допускает никакой интеграции в экономическую и политическую систему передовых стран мира. [4]

Рассуждения на эту тему политиков, государственных деятелей, философов и историков прошлого и настоящего можно приводить до бесконечности. Но достаточно процитировать еще одно высказывание относительно молодого и отнюдь не крайне консервативного, а вполне умеренного эксперта — Сергея Кортунова. То, что он профессионал "призыва нового политического мышления" конца 80-х годов и занимает пост в нынешней президентской администрации, — говорит о многом в части эволюции взглядов новой российской политической элиты за последние годы. "К концу XIX века Россия вобрала в себя всех желающих объединиться под своей эгидой и оставалась всегда открытой для того, чтобы принять другие малые и большие народы и этносы, — пишет он. — Она никогда не объединяла их насильственным путем. Более того, и в XIX, и в XX веках она фактически превратилась в донора для целых субконтинентов. При этом русская душа всегда оставалась свободной. Она избежала порабощения всякого рода догматизмом или утилитаризмом. Этой душе всегда оставались доступны образы, накопленные всеми предшествующими поколениями, а также долгосрочные видения дальнейшего развития цивилизации…Она демонстрировала тем самым единство души человечества, являла собой как бы прообраз этой единой души". [5]

Суть "русской идеи" и ее внешнеполитическая проекция отчетливо выражены в приведенных выше рассуждениях о русском национальном характере (кстати в них, к сожалению, почти не оставлено хороших черт характера на долю других народов мира). Это в основе своей — идея власти России над другими славянскими и неславянскими этносами, в той или иной мере входившими в "естественные границы" поздней Российской Империи и Советского Союза, а также ее политического доминирования над "внешней оболочкой" этого ядра — непосредственно прилегающими зонами Восточной и Центральной Европы, Малой и Южной Азии, Монголии и Дальнего Востока.

Ключевой момент в том, что это прямое правление и геополитическое доминирование не обосновываются привлекательностью примера экономического процветания или политической свободы российского народа. Они скорее объясняются метафизическими достоинствами — русским духовным превосходством и универсальностью, которые должны априори приниматься как дар Божий всеми народами, оказавшимися в этих владениях.

Эти исконные ценности ставятся выше экономической или политической организации общества. Именно они определяют ее вторичные формы, соответствующие русскому "особому пути", будь то царская триада: "православие, самодержавие, народность" или ленинско-сталинская — коммунизм, руководящая роль партии и советская власть. Более того, эти "особые формы" организации общества необходимы, поскольку при иных ее принципах не все другие народы и даже не все социальные группы среди самих русских были бы готовы легко принять или хотя бы понять эти сакраментальные духовные ценности (и еще менее — увязать их с образом жизни российской/советской правящей элиты, отнюдь не чуждой материальных благ западной цивилизации, несмотря на декларируемую верность "русской идее" в той или иной форме).

Соответственно, "внешняя оболочка" сферы господства за рубежами страны нужна для того, чтобы гарантировать неприкосновенность ядра. Подобным же образом предполагается, что необходимо всеми доступными средствами противостоять любым не входящим в эту сферу нациям или союзам на западе, юге или востоке, которые могут создать опасность для подобного устройства, создавая соблазны материального, политического или идеологического характера. Сохранение барьеров и противодействие широким внешним контактам, не говоря уже об интеграции с "потусторонним" миром, — условие sine qua non выживания "русской идеи" и ее институциональной основы.

Нет сомнения, что от подобной философии нельзя просто отмахнуться. История России и приобретенный в последние годы неоднозначный опыт введения рыночной экономики и демократии при строительстве "стратегического партнерства" с США и Западной Европой, — все это занимает заметное место в спорах вокруг данного предмета и вопроса о том, какова должна быть в дальнейшем российская внешняя политика и стратегия безопасности. Хотя углубленный анализ истории России и происхождения "русской идеи" выходит далеко за пределы настоящей статьи, высказать некоторые соображения необходимо, тем более, что упомянутая философия отчетливо показывает взаимодействие российского/советского внутреннего режима и внешней политики. Сегодня она широко обсуждается в контексте политики России в отношении бывших советских республик, ее отношений с Западом и со своими соседями в Азии, выбора партнеров за рубежом и восприятия возможных угроз и противников.

Несмотря на свое расположение на восточном крае Европы, Древняя Русь в VIII–XII вв. мало чем отличалась от современных ей феодальных государств Европы и была связана тесными династическими узами с европейскими королевскими и княжескими домами. Зачастую она обгоняла их по экономическому и политическому развитию; например, такие части ее, как Новгородская республика или Киевское княжество, расположенные на водном торговом пути из Северной в Южную Европу.

Ни в коей мере не пытаясь подняться до таких великих авторитетов, как Бердяев, Карамзин, Ключевский, Костомаров или Соловьев, хотелось бы высказать предположение, что долгий спор вокруг смысла "призвания варягов на Русь" в VIII–IX вв. отталкивается от неверной посылки, навеянной более поздними событиями. Она состоит в тезисе о неком принципиальном отличии национального характера, нравов и общественного устройства восточных славян от всех остальных этносов Европы раннего средневековья. Следовательно, от ответа на вопрос, был ли Рюрик славянином или норманном (или от того, призывали его или нет, и был ли он вообще), зависит, породила ли Русь свою собственную государственность, или приняла ее от Запада. Между тем представляется, что образ жизни полян, древлян и новгородцев в те времена ничем существенным не отличался от образа жизни ляхов, чехов, пруссов, саксонцев, норманнов, тевтонов, франков или кельтов. И приглашение соседних феодалов править и защищать свой народ было сколь общепринятым, столь и малозначащим в плане строительства государственно-политической системы. Призыв Рюрика на Русь ничем принципиально не отличался от приглашения в том же VIII веке папой римским Стефаном II короля франков Пепина Короткого для защиты италийских земель от лангобардов. Или от привлечения через двести лет папой Иоанном XII короля саксов Отто I на защиту Рима от норманнов, мадьяр и более всего — от враждующих кланов итальянской аристократии.

Не варяги связали накрепко восточных славян с Европой, частью которой они были и без того, а христианство. И если вместо Рюрика мог быть призван любой другой "зарубежный" князь, то принятие христианства — а не ислама или иудаизма — явилось самым наглядным свидетельством европейской природы раннерусских этносов, каким бы эпикурейским мотивам Владимира Святого ни приписывали это решение летописи. Русь приняла христианство от Византии в Х веке вместе с важной традицией подчинения церкви государству (или слияния с ним). Но не этим был заложен первый камень в основание будущей централизации российской государственной системы. В те времена русские княжества были разрознены, и в их постоянных распрях церковь — точно так же, как в остальной Европе — выступала скорее третейским судьей и участником усобиц, а не прислужницей светской власти.

Ранее в Западной Европе христианство в гораздо большей мере служило инструментом государственной власти — в течение двух столетий после его принятия римским императором Константином и до окончательного распада Римской империи в конце V в. Лишь после этого христианская церковь поднялась над возникшими на руинах Римской империи раздробленными королевствами и княжествами, во главе которых стояла по большей части варварская аристократия. С тех пор сосуществование церкви и государства в Европе было полно противоречий: они были то союзниками, то соперниками, а порой и вооруженными противниками. Они не давали друг другу превратить Европу в централизованное идеологическое государство и таким образом "от противного" обеспечили условия для политического и идеологического плюрализма, соревнования и далекого будущего экономического процветания и демократии.

Другой была судьба Руси из-за ее уязвимого геополитического положения на огромной равнине при почти полном отсутствии естественных преград, какими являются, например, горные хребты или морские границы. Постоянные войны за жизненное пространство с противниками, вторгавшимися с запада, востока и юга, стали стимулом к объединению и централизации, прежде всего с целью обеспечения объединенной военной мощи, которая с тех пор стала для Русского государства — в гораздо большей степени, чем для большинства европейских стран, — сердцевиной и главной целью политической и экономической организации.

Эта централизация и объединяющая идеология православной церкви сыграли ключевую роль в обретении Русским государством суверенитета в конце XV в., теперь уже как Великого Московского княжества, после более чем двух столетий монгольского владычества, серьезно замедливших экономическое и политическое развитие Руси (подобно тому, как это было с Испанией, Португалией и балканскими народами, находившимися под властью соответственно мавров и Оттоманской империи). Кроме того, в силу специфической ордынской системы управления русская знать, платя дань монголам, оставляла немало и себе, что вело к двойной экономической эксплуатации производителей и положило начало крепостной зависимости и общинному труду. Это имело дополнительное пагубное влияние на экономическое развитие страны.

Еще одним следствием исконной уязвимости стала постоянная территориальная экспансия России в поисках безопасности — насильственная в отношении одних более слабых народов (волжские и крымские татары, прибалтийские народы, финны и поляки, сибирские народности, центрально-азиатские мусульманские государства), желанная для других как средство защиты от опасных соседей (Украина и Белоруссия в XVII в., Грузия и Армения в XIX в.). Расширяясь таким образом, — путем завоеваний, предоставления своего покровительства и освоения новых земель в Сибири, — Российская Империя к середине XIX в. простерлась на западе до польско-германской границы, на юге — до Анатолии, Персии и Памира, на востоке — до Маньчжурии и даже далее — до Аляски и северной Калифорнии.

С геополитической точки зрения эта экспансия не отличалась от американского продвижения на дикий Запад и захвата новых территорий путем войн на юге и на севере. Однако противники США — индейские племена и дряхлеющие колониальные империи Испании и Великобритании — были гораздо слабее и с начала XIX в. не представляли никакой угрозы территории Соединенных Штатов. Там экспансия значительно ускорила экономическое развитие молодого американского капитализма. Что же касается России, то экспансия требовала все большей военной мощи и более жесткой централизации государственной власти для контроля над новыми землями и народами. Растущий государственный аппарат непосредственно управлял и выжимал деньги из нарождающейся промышленности (первоначально основывавшейся на труде крепостных), сохраняя крепостную зависимость и в целом замедляя экономическое развитие.

Расширение периметра границ в тех случаях, когда они не достигали естественных сухопутных и морских рубежей, наталкивалось на растущее сопротивление других государств и порождало новую уязвимость. Этот периметр безопасности то и дело нарушался восстаниями присоединенных народов, а также экспансией других великих держав, доходившей иногда до самой Москвы (в XVI, XVII и XIX вв., и в 1941 г. — соответственно, при вторжении крымских татар, поляков, наполеоновских и гитлеровских войск). Возвращение утраченных территорий требовало огромных жертв со стороны народа, концентрации ресурсов на военные нужды и более жесткого авторитарного политического режима, а также внедрения не подлежавшей обсуждению идеологии для того, чтобы оправдать жестокость и неэффективность гигантской государственной машины. Несомненно, Великая Отечественная война 1941–1945 гг. явила самый трагический, жестокий и героический пример такого рода.

Попытки реформировать и модернизировать Россию иногда прямо имели целью усилить военную мощь и поддержать дальнейшую экспансию империи (Петровские реформы). В других случаях, когда они более глубоко затрагивали экономическую и политическую систему (вторая половина XIX и начало XX вв.), они сразу же вступали в столкновение с задачей сохранения ядра огромной империи и защиты его от инакомыслия внутри и посягательств извне. В 1905 г. едва удалось сохранить империю, в 1917 и 1991 гг. подобные попытки окончились провалом.

Эти рассуждения призваны показать следующее: "особость" России не в том, что она является неким таинственным смешением Европы и Азии, и не в том, что она исполняет историческую роль то "моста", то "барьера" между двумя цивилизациями. Напротив, уникальные национальные качества России — в той мере, в какой они более заметны, чем особенности французов, немцев или англичан, — главным образом есть продукт ее исторического развития как особым образом расположенной европейской нации и государства, безопасность которого подвергалась особым угрозам. Последние и определили ее специфическое внутреннее экономическое и политическое устройство, общественную психологию и традиции, культуру и идеологию.

Два века татаро-монгольского ига, а в дальнейшем — постоянный контакт с тюркскими этническими группами, несомненно, оставили след в русском языке (как мавританская культура повлияла на Испанию, а оттоманская — на балканские народы), но не в политической или экономической ментальности или идеологии России. Русская литература, живопись, музыка, архитектура, философия, наука и техника являются неотъемлемой частью именно европейского культурного и технического развития. Обе свои крупнейшие идеологии — христианство и марксизм — Россия заимствовала у Европы и приспособила к своим условиям.

Хотя тюрки и мусульмане составляли значительную (до 25 %) часть населения как Российской Империи, так и СССР, Россия никогда не заимствовала их идеологических, политических или экономических традиций, а скорее навязывала им свои. Сегодня Российская Федерация на 80 % состоит из русских и других славянских этнических групп. Хотя большая часть ее территории расположена в Азии, там проживает лишь 15 % населения РФ, 90 % которых — русские. В этом смысле Россия гораздо менее азиатская страна, чем азиатской, полинезийской или американской была в XIX веке Великобритания, имевшая превосходившие метрополию по населению колонии соответственно в Индии, Австралии и Новом Свете.

Столь же смехотворно определять Россию как "мост" или спасительный "кордон" между Европой и Азией. После вторжений варваров в III–V вв. основные пути, связывавшие эти части света, всегда шли через Центральную Азию (Великий шелковый путь), Средний и Ближний Восток и Восточное Средиземноморье, а в XX в. — через Индийский океан (в Европу) и через Тихий океан (если включать и Соединенные Штаты в понятие Запада). Марко Поло, Христофор Колумб, Васко де Гамма и даже русский купец Афанасий Никитин предпочли другие пути на восток суровым сибирским просторам, а один из них заодно и открыл Америку. Если Русь когда-либо и была для других мостом, то скорее между севером и югом Европы в раннем средневековье ("из варяг в греки").

С "кордоном", который якобы жертвуя собой спасал Европу от азиатских нашествий, на поверку тоже не все обстояло однозначно. Древние славяне не только не препятствовали нашествиям готов, гуннов, булгар, скифов и вандалов на Рим и Византию, но нередко и сами присоединялись к таким набегам, оставляя свой "щит на вратах Цареграда". Нашествие на Европу мавров в VII–XIV вв., а затем турок-сельджуков и Оттоманской империи в XIII–XVII вв. шло путями Малой Азии, Балкан, Сицилии и через Гибралтар в Испанию. Монгольское нашествие середины XIV в., пройдя и покорив Русь, достигло Чехии и, — судя по той панике, в которую оно повергло раздробленную усобицами пап и императоров Европу, — было вполне способно продолжать путь к "последнему морю". Монгольский поход был свернут из-за начавшихся вокруг престолонаследия внутриплеменных распрей, а порабощенная Русь затормозила его не более, чем завоеванные монголами до того Северный Китай, Средняя Азия, Персия, Закавказье и Крым.

Правда, что в некоторых важных отношениях Российская и советская империи отличались от великих европейских империй XIX–XX вв. Они не были типичными экономическими империями, которые эксплуатируют колонии ради процветания метрополии и правят, сохраняя разделение между европейцами и коренными народами. Россия всегда была военно-политической империей, приобретавшей колонии для расширения своего периметра безопасности и увеличения своей политической и военной мощи в мире. В этом она более похожа на Византийскую, Оттоманскую или Австро-Венгерскую империи. Российская/советская правящая элита была открыта для знати из колониальных провинций, и эта поистине "интернациональная номенклатура" сообща и жестоко эксплуатировала, обирала и подавляла все народы империи, и нередко поступала с этническими русскими более сурово, чем с другими этносами.

Чтобы загладить подобное обращение с крупнейшей этнической группой империи, элита всегда расточала похвалы русскому народу и на словах ставила его над всеми другими нациями. Советский Союз нередко именовался "Россией" или даже "Русью", а за границей всех его граждан обычно называли "русскими", к неудовольствию представителей других этнических групп. В действительности же космополитичная элита всегда презирала простых русских людей, считая их ленивыми пьяницами и обращаясь с ними как с дешевой рабочей силой и ничего не стоящим "пушечным мясом".

Существование как царской, так и советской империи зиждилось на четырех неотделимых друг от друга столпах. Первый — авторитарный или тоталитарный, жестко дисциплинированный политический режим, правивший посредством подавления и устрашения. Второй — колоссальная военная мощь, значительно превышающая экономические ресурсы страны и усиливающаяся в ущерб всем остальным функциям государства и благосостоянию народа. Третий — в высшей степени централизованная и в основном управляемая государством экономика, работающая на военную мощь и потребности бюрократического истеблишмента. Четвертый — мессианская идеология, призванная узаконивать и оправдывать остальные три столпа имперского могущества.

Неотъемлемым элементом этой идеологии была одержимость идеей безопасности и непрекращающейся борьбы против внешних и внутренних угроз и заговоров. Частично она основывалась на реальном и суровом историческом опыте, но со временем стала необходимым самодавлеющим условием существования режима. Поддержка и легитимизация этого режима и мессианская идеология требовали дальнейшего расширения периметра границ империи, в ходе его истощая национальные экономические и людские ресурсы, порождая новую уязвимость и недовольство внутри страны, укрепляя страх и враждебность других наций. В результате навязчивая идея о внешних и внутренних угрозах в течение долгого времени была самореализующимся пророчеством российской/советской идеологии, политики и стратегии.

В этом смысле Советский Союз действительно был преемником Российской Империи, унаследовав (после перерыва нескольких лет гражданской войны и метаний 1921–1925 гг.) все ее фундаментальные экономические и политические черты в самых жестких и доведенных до крайности формах, сменив лишь внешнюю атрибутику, официальную религию и принцип престолонаследия. Именно поэтому современные российские коммунисты, провозглашая себя преемниками "руководящей и направляющей" партии советского народа, — безжалостно истреблявшей в течение 70 лет религию и любые следы монархии, — ничтоже сумняшеся сделались рьяными приверженцами православия и имперско-монархических традиций. За исключением фундаменталистов анпиловского толка, большинство нынешних коммунистов вместе с националистами всех мастей вполне согласны с идеей возрождения России как православно-авторитарной экспансионистской державы. И, кстати, их сакраментальная доктрина восстановления СССР имеет гораздо больше неоимперскую, чем советско-коммунистическую направленность.

Неудивительно, что в силу названных особенностей союзниками и подопечными СССР, как правило, были наиболее авторитарные, деспотичные и милитаризованные режимы (начиная с гитлеровской Германии в 1939 г. и заканчивая китайской, северокорейской, эфиопской, кубинской, ливийской и иракской диктатурами в 50-80-е годы). Единственным исключением была коалиция СССР с западными демократиями в борьбе против фашистских держав в 1941–1945 гг. В силу той же закономерности демократические государства обычно были для Советского Союза врагами или, в крайнем случае, союзниками поневоле (Финляндия). Советская внешняя политика никогда по-настоящему не признавала верховенства международного права или моральных норм как таковых для поведения на международной арене. Эти правила соблюдались лишь постольку, поскольку они соответствовали геополитическим, военным или идеологическим целям СССР, или же использовались для оправдания его акций. Ни один представитель советской правящей элиты не был наказан или хотя бы подвергнут критике за нарушение этих норм или пренебрежение ими ради прагматических государственных интересов. Игнорирование права и опора на силу, практиковавшиеся внутри страны, определяли и ее поведение во внешнем мире.

Именно поэтому отношения СССР с Западом всегда были чреваты антагонистическими противоречиями и несовместимостью. Недолгие периоды разрядки в середине 50-х, начале 60-х и начале 70-х годов были вызваны взаимным страхом перед ядерной войной, но поиски сближения всегда носили тактический и поверхностный характер. Кроме того, подобное сближение, предполагающее большую открытость и контакты с внешним миром, немедленно порождало опасность внутренней эрозии режима, что провоцировало откат назад и быстрое возвращение к холодной войне. Лишь однажды, в начале 90-х годов, советское руководство удержалось от следования этому стереотипу попятного движения. Результат хорошо известен.

Справедливости ради следует признать, что США и Запад в целом в своей внутренней и внешней политике не были столь безупречны, как склонны утверждать сейчас некоторые западные идеологи и их безоглядные российские эпигоны. Жестокое применение военной силы, тайные операции, нарушение норм международного права и морали были нередким явлением в западной политике на протяжении десятилетий "холодной войны". И все же это были скорее издержки глобального соперничества, чем естественная экстраполяция поведения внутри страны на внешний мир. Они были скорее исключением (хотя и нередким), чем общим правилом, и во многих случаях разоблачение их вело к большим скандалам, отставкам, падению правительств и уголовному преследованию виновных. Такая внутренняя реакция, какую вызвали Уотергейт, бойня в Сонгми, сделка Иран-контрас, была бы немыслима в Советском Союзе. И это одна из главных причин, почему Запад пережил окончание "холодной войны", а Восток — нет.

И тем не менее "особые" российские черты не коренятся таинственным образом в "русской душе", а являются следствием социальных и политических условий исторического развития страны. Многие схожие черты были в определенные периоды истории типичны для Германии, Италии, Испании, Португалии, Греции и даже Франции. И все же европейский характер этих стран никогда не ставился под сомнение.

"Русская идея", или "русская миссия", была результатом внутренней эволюции России и ее взаимодействия с другими народами и государствами. Ее определенно не найти на Руси IX века, и она выглядит совсем по-разному в Русском государстве XVII в., в Российской империи XVII–XIX вв. или в доктринах ее сторонников в нынешней Российской Федерации.

Исторически "русская идея/миссия" была во многом необходимой психологической опорой на протяжении столетий жертв и борьбы за национальное выживание против реальных угроз. Отчасти эта философия была типичной для колониального сознания нации, распространяющей цивилизацию на менее развитые в экономическом и техническом отношении народы. Частично она служила утешением, как бы компенсацией за относительно низкий уровень жизни, лишения и отсутствие многих элементарных удобств, присущих европейскому образу жизни. Такое психологическое оправдание трудностей, порожденных централизованной милитаризованной экономикой и неэффективной бюрократией, требовалось более всего для того, чтобы примирить в сознании русских людей их страдания и вечные лишения с огромными пространствами, колоссальными природными ресурсами их страны и талантами ее великого народа (мол, все равно "умом Россию не понять"). Наконец, духовные искания и метафизические ценности были необходимым выходом для интеллектуального потенциала нации в условиях, когда свобода политической деятельности или экономического предпринимательства была жестко ограничена реакционным правящим режимом.

Авторитарные традиции, милитаризм, управляемая государством экономика, мессианская идеология, экспансионизм и постоянная конфронтация с Западом не являются неотъемлемой частью русской ментальности или национального характера. Все это — результат особенностей развития, и может меняться по мере изменения внутренних условий и внешнего окружения. В то же время эти традиции способны время от времени оживать и получать общественную поддержку на фоне отступлений и невозможности адаптироваться к переменам в национальном бытии России.


Близкое окружение России

В недалеком прошлом геополитическое пространство, контролируемое Москвой, непосредственно граничило либо с территориями, находящимися под покровительством США, либо с Китаем. Теперь же к западу и к югу от России расположены бывшие республики Советского Союза, подверженные высокой степени внутренней нестабильности, открытые для влияния извне, пребывающие в напряженных отношениях или даже в состоянии вооруженного конфликта со своими сепаратистами, друг с другом или с Россией. Наши границы с ними по большей части чисто символические и открыты для нелегальной миграции, браконьерства, массовой контрабанды и прочей криминальной деятельности.

С одной стороны, эти государства признаны ООН и являются законными зарубежными соседями России, имеющими право претендовать на такое же обращение, как все другие большие и малые страны мира. С другой стороны, то, что всего несколько лет назад они вместе с Россией были частями унитарного государства с высоко интегрированной экономикой и жестким однопартийным политическим режимом, общей обороной и внешней границей, коммуникациями, инфраструктурой и энергетической системой, при том, что 50 млн. человек (из них 25 млн. русских) жили вне своих национальных республик, — все это для России существенно отличает их от других иностранных государств. И это жизненная реальность, не имеющая ничего общего с "русским имперским синдромом". Проблемы постимперского толка будут еще десятилетия накладывать глубокий отпечаток на отношения бывших советских республик, для примера достаточно посмотреть на Ближний Восток или Южную Азию полвека спустя после окончания Британского владычества.

Дихотомией отношений России с другими бывшими советскими республиками определяется главная дилемма политики Москвы в "ближнем зарубежье": как найти правильный баланс в отношениях с другими постсоветскими государствами между обращением с ними как абсолютно суверенными иностранными государствами (например, устанавливая мировые цены за энергоснабжение и коммуникации или военную помощь) — и сохранением "особых отношений" с ними (в соблюдении прав русских военных и гражданских лиц за рубежом, использовании промышленных и оборонных объектов, поддержании общей системы обороны, вмешательстве в их внутренние конфликты, защите бывших советских границ и т. д.). Очевидно, что позиции России и ее постсоветских партнеров относительно разрешения этого противоречия будут различны, а порой противоположны.

Как свидетельствуют многочисленные исторические примеры со времен Римской империи, когда огромная держава окружена странами намного меньше и слабее нее, возможны лишь две основные модели отношений между ними: либо крупная держава порабощает, завоевывает своих малых соседей и властвует над ними — либо последние оказывают достаточно сильное сопротивление, объединяя свои усилия и получая поддержку извне, тем самым сдерживая и истощая превосходящую их державу. Страх порабощения толкает слабые государства к созданию сдерживающего барьера и обращению к покровительству со стороны. Боязнь враждебного окружения, изоляции и внешних посягательств толкает более сильную державу к распространению своего господства на прилегающие страны. Динамическое взаимодействие двух моделей на протяжении пяти веков было парадигмой отношений российской/советской империи, колонизованных ею народов и ее непосредственного внешнего окружения.

Конечно, не эти модели действуют, когда более крупная держава — демократическое государство с процветающей экономикой: в таком случае ее отношения с соседями могут основываться на взаимном уважении и экономическом сотрудничестве (как, например, между США, Канадой и Мексикой). В этом смысле эволюция по пути демократических политических и экономических реформ была бы для России наилучшим путем выхода из порочного круга в отношениях со своими более слабыми соседями. Однако это было бы слишком простым ответом на основную дилемму сегодняшней политики Москвы в отношении нового зарубежья. Дело в том, что на перспективы демократического развития России в следующем десятилетии ключевое воздействие будут оказывать ее отношения с ближайшими соседями. И не следует забывать, что исторически двуединая цель обеспечения внешней безопасности и расширения имперского господства была важнейшим фактором, определявшим жестко централизованную, тоталитарную и милитаристскую природу российского/советского экономического и политического режима.

Таким образом, сегодня еще одна важнейшая проблема для России состоит в том, как избежать возникновения враждебного окружения, или "санитарного кордона", из новых независимых постсоветских государств, и как предотвратить их превращение в сферу политического и экономического влияния, а потенциально и военного присутствия других крупных региональных или глобальных держав и союзов. Встать на изоляционистскую позицию означало бы бросить эти республики, далеко не всем из которых легко становиться жизнеспособными суверенными государствами, на волю стихии экономического упадка, территориальных и этнических конфликтов, гражданских войн и хаоса. Это могло бы спровоцировать вмешательство извне, оставило бы русские и другие этнические меньшинства в жертву угнетению и даже геноциду, а в результате смута перекинулась бы через более чем прозрачные границы и на Россию.

С другой стороны, попытки гарантировать себе благоприятное "ближнее зарубежье" путем установления там своего экономического, политического и военного господства могли бы вызвать сопротивление, втянуть Россию в многочисленные войны вдоль периметра ее границ, истощить ее ресурсы и подорвать демократические реформы. Русские, живущие за границей, и другие национальные меньшинства стали бы заложниками в руках местных властей. Присоединение военным путем территорий, населенных этническими меньшинствами [9], превратило бы остальные республики именно во враждебный "санитарный кордон". Это могло бы привести к результатам, прямо противоположным желаемому: внешней интервенции в поддержку сопротивления российским посягательствам, конфронтации с Западом и исламским миром, широкому распространению насилия и дезинтеграции в самой Российской Федерации.

Что касается односторонних российских действий (часто прикрываемых решениями СНГ), то, кроме случая с Южной Осетией, все прочие результаты российского военного участия в урегулировании конфликтов и поддержании мира — в Приднестровье, Абхазии, Карабахе, Таджикистане (не говоря уже об опустошительной и бессмысленной акции в Чечне) — были нередко весьма сомнительны с точки зрения ясности цели и способности России держать ситуацию под контролем. Во всех этих случаях военные акции Москвы действительно привели к прекращению широкомасштабного кровопролития, однако вслед за этим ситуация зашла в тупик, прочный мир не был восстановлен и в конечном итоге российские контингенты стали объектом нападок неудовлетворенной стороны, поводом для растущих противоречий с теми или иными странами СНГ и политической борьбы внутри России.

Несомненно, фундаментальным пороком политики Москвы в постсоветском пространстве была и остается неопределенность в отношении своих конкретных интересов, отсутствие реалистических целей. Спектр взглядов российской политической элиты на этот счет простирается от глухого изоляционизма до восстановления СССР. Соответственно и официальная линия России, в зависимости от момента и уровня принятия решений, конкретных соседних стран и проблем, колеблется — от полной индифферентности до прямого силового вмешательства, инициируемого к тому же подчас на уровне регионального или локального военного командования.

Коренная причина такого положения в неспособности российских политиков самых разных убеждений осознать наконец, что — как бы ни относиться к роспуску Союза в декабре 1991 г., как бы велика ни была специфика отношений России с бывшими "братскими республиками" — они уже не особая группа соседних стран, а государства соответствующих примыкающих к России и очень разных регионов, в каждом из которых Москва имеет специфические проблемы и интересы. Они становятся все более важными по сравнению с общими для всех "постимперскими" вопросами. Ведь ни у кого не возникает сомнений, например, что отношения России с Финляндией и Китаем совершенно разные, хотя обе страны имеют с Россией длинную общую границу и в прошлом входили в сферу российского (советского) господства.

Точно так же отношения России с республиками Балтии, Украиной, Молдовой, а в будущем, возможно, и с Белоруссией — это важнейшая часть ее политики в регионе Центральной и Восточной Европы, а во многом и более широкой стратегии в евроатлантической зоне. Взаимодействие Москвы со странами Закавказья и Центральной Азии — это сложнейший и обширный комплекс проблем черноморско-каспийской зоны, неотделимый от политики Турции, Ирана, Пакистана, Индии, Китая, от событий в Афганистане и все более активной линии США и ряда других держав Запада.

К сожалению, осознание этой новой реальности все еще подавлено "постсоветским синдромом" Москвы, в какой бы форме он ни выражался: в утопических идеях возрождения СССР или Российской Империи, в рефлексиях по поводу вины перед "порабощенными" в прошлом народами, в непропеченных доктринах "всеобъемлющей" или "разноскоростной интеграции" в рамках СНГ или в брезгливом игнорировании прежних "советских родичей" ради новых богатых патронов на Западе. И во всем этом отсутствует главное: реалистическая (в отличие от узкопрагматической) оценка нынешних и перспективных экономических, политических, военных и гуманитарных интересов новой России, соотнесения ее конкретных целей и возможностей, вернее цены, которую она готова ради этих целей заплатить. Оргструктура и огромный ворох соглашений СНГ, из которых мало какие выполняются, служат наглядным пособием для изучения несостоятельности российской политики в этой самой важной области.

Если отделаться от постимперского синдрома, то станет ясно, что от различных республик бывшего СССР России нужно отнюдь не одного и того же. В одних случаях — это реальная экономическая интеграция (если есть совместимость по уровню развития и законодательной базе, взаимодополняемость хозяйственных систем); в других — торговля, участие в освоении природных ресурсов, использование коммуникаций; в третьих — общие интересы безопасности, совместная охрана границ и правопорядка, поддержание военных баз и объектов вне России. В иных случаях особо остро стоит вопрос о предотвращении или разрешении этнических и конфессиональных конфликтов, проведении миротворческих операций, защите прав национальных меньшинств. С некоторыми соседями более важны темы урегулирования вопросов гражданства, собственности и миграции. Зачастую приходится иметь дело с комплексом таких интересов, причем достижение целей России в одной области требует жертв и затрат в другой. К тому же приходится учитывать интересы и возможности держав "дальнего зарубежья" в каждом конкретном регионе.

Однако вместо четкого определения своих интересов и их обеспечения на двусторонней или, где удобнее, на многосторонней основе Москва пошла по пути универсализма и утратила ориентацию в постсоветском пространстве. Первоначально создав СНГ как "крышу" для роспуска СССР (или, как говорили, для "цивилизованного развода"), Россия на какое-то время вовсе позабыла про "ближнее зарубежье", предприняв "большой скачок" в рыночную экономику и интеграцию с Западом. Потом, когда проблемы и конфликты в постсоветском пространстве рванули в полную силу и перехлестнули через российские границы, а скачок в капитализм увяз в глубочайшем финансово-экономическом кризисе, московское руководство в 1993–1994 гг. ухватилось за общественно-объединяющую идею "особых интересов" России и защиты соотечественников в "ближнем зарубежье" (которую невежественно сравнивали тогда с американской "Доктриной Монро").

В итоге СНГ представляет из себя несуразный гибрид НАТО, Европейского Союза и ООН, не эффективный ни в какой из своих ипостасей. Для военного союза и сотрудничества России и ее соседям, за единичными исключениями, не хватает общности внешнеполитических интересов и общих противников. Для экономической интеграции — в большинстве случаев нет совместимости экономических уровней, законодательств и интересов. Россия, как и ее соседи, более всего нуждается в иностранных кредитах, инвестициях и технологиях и, опять-таки за редким исключением, они скорее выступают тут как соперники, чем как партнеры. Даже простая торговля России со странами СНГ составляет всего 19 % от ее общего торгового оборота, намного отставая от торговли России с Западной и Центральной Европой, а доля российских инвестиций не превышает всего 1 % от всех прямых иностранных капиталовложений в странах СНГ. [10]

Наконец, в качестве коллективной системы безопасности и миротворчества СНГ действует из рук вон плохо, поскольку силы России и ее партнеров слишком неравны, а правовые нормы взаимодействия не подкреплены никаким независимым и беспристрастным механизмом их соблюдения (типа института Совета Безопасности ООН). В итоге более слабые страны или становятся полными иждивенцами России или, напротив, более всего опасаются именно ее и ищут защиты на стороне и объединяясь против Москвы.

Все немногие успехи отношений России со странами "ближнего зарубежья" в последнее время строились сугубо на двусторонней основе и имели в виду соглашения по конкретным военным, экономическим или политическим вопросам (в частности с Белоруссией о системе ПВО, Украиной о флоте и его базировании, Арменией о российских военных базах и Азербайджаном о нефтепроводе).

Со своей стороны, ведущие державы "дальнего зарубежья" и международные организации, такие как ООН и ОБСЕ, по большей части противодействуя возвращению России в постсоветское пространство, не проявляют достаточного желания сотрудничать с Москвой даже там, где очевидна законность ее интересов и стремление удовлетворять их на равноправной основе. В то же время международные организации не хотят брать на себя дорогостоящую и опасную ответственность за широкомасштабные операции по принуждению к миру и поддержанию мира в кризисных точках всего гигантского постсоветского пространства. С 1992 г. действовало несколько миссий подобного рода: миссии наблюдателей ООН в Грузии (Абхазия) и в Таджикистане (совместно с ОБСЕ); были также миссии ОБСЕ в Южной Осетии (Грузия), в Молдавии, Эстонии, Латвии, на Украине (миссия по содействию санкций в отношении Югославии), в Таджикистане и миссия ОБСЕ по мониторингу в Карабахе под эгидой Минской конференции ОБСЕ по мирному урегулированию нагорно-карабахского конфликта. Однако участие ООН/ОБСЕ было очень поверхностным и ни в одном случае пока не играло какой-либо серьезной роли в урегулировании конфликтов, не говоря уже о принуждении к миру или поддержании мира в постсоветских конфликтах.

Отчасти причиной была ограниченность полномочий, сложность или неэффективность процедур ООН, и, даже в большей степени — ОБСЕ, при выполнении подобных функций, а также ограниченность ресурсов и нежелание великих держав втягиваться в операции и идти на риск людских потерь, расходов и потенциальных осложнений в отношениях с Москвой и региональными режимами. Эта позиция оказала сильное воздействие на участие Запада даже в событиях в Югославии, не говоря о постсоветском водовороте. Оборотной стороной медали было нежелание России позволить иностранным государствам, ООН и ОБСЕ широко вмешиваться в урегулирование конфликтов, взваливая все бремя по проведению операций на Российские Вооруженные Силы и федеральный бюджет.

Взаимодействие между Россией и Западом на постсоветском пространстве было столь же противоречивым, сколь и беспорядочным за одним исключением: вывода ядерного оружия с территории остальных постсоветских республик. Из-за промахов российской и западной политики посткоммунистическое пространство до настоящего времени остается ареной скорее "перетягивания каната" между Россией и Западом, чем сотрудничества. В результате проступает явный рисунок новых разделительных линий, проходящий через обширные зоны Евразии. В частности, у России сложились союзнические или партнерские политические (а в некоторых случаях и военные) отношения с Белоруссией, Арменией, Казахстаном, Киргизией, Таджикистаном (по крайней мере, с его официальным режимом). С внешней стороны к этому взаимодействию примыкают Сербия, Греция, Кипр, Иран, Индия, в некотором роде Китай.

В то же время более напряженными стали отношения Москвы с балтийскими странами, Украиной, Молдавией, Грузией, Азербайджаном, Узбекистаном и Туркменией. За спиной этих стран все более активно действуют США, государства Западной и Центральной Европы, Турция, Пакистан, Талибское движение Афганистана, Саудовская Аравия. Более того, некоторые из названных стран развертывают деятельность в самой России — прежде всего на Северном Кавказе и в Татарстане. Конечно, эта схема далеко еще не устоялась. Отдельные соглашения, встречи на высшем уровне или политические акции могут улучшать отношения России, например, с Украиной или Азербайджаном. С другой стороны, отношения с Белоруссией, Казахстаном, Арменией, Таджикистаном могут ухудшиться.

Но тенденция к образованию нового водораздела налицо и проходит она по ключевым вопросам постсоветских конфликтов, отношения к расширению НАТО на восток, участия в освоении природных ресурсов (прежде всего энергетических богатств Каспия и Центральной Азии), направления прокладки нефте- и газопроводов, присутствия российских войск, военных объектов и пограничников в "ближнем зарубежье", степени интеграции в рамках СНГ. Этот водораздел чреват не только наступлением "холодного мира", но и растущей напряженностью и даже конфликтами противостоящих сторон, которые угрожают прийти на смену десятилетию сотрудничества после конца "холодной войны".


Место России в большой политике

С давних времен Российская Империя, а после нее СССР расширялись за счет территорий, отнятых у ослабленных или потерпевших военное поражение других великих держав и империй. На протяжении веков Россия, и — особенно после 1945 г. — Советский Союз — доминировали в Евразии в военно-политическом и военно-экономическом отношениях. Только массированное военное присутствие США в Западной Европе и на Дальнем Востоке уравновесило советское господство и ограничило его по разделительным линиям, возникшим в итоге второй мировой войны (в частности, разрезавшим надвое несколько стран, включая Германию, Корею, Вьетнам и Китай). Начиная с 60-х годов Западная Европа с запада, а Китай с востока стали более самостоятельно противодействовать СССР, но вплоть до конца 80-х годов его превосходство оставалось бесспорным.

Коренное отличие обозримого будущего состоит в том, что вне постсоветского пространства Россия будет иметь дело с рядом государств или союзов с превосходящими (или сравнимыми) экономическим потенциалом, населением и вооруженными силами. На западе — расширяющийся Европейский Союз с населением в 2,6 и ВВП — в 11 раз превосходящими российские. [11] В военной области НАТО, вероятнее всего, придвинется к границам России в процессе присоединения новых членов. В следующие десять-пятнадцать лет в дополнение к тройному или даже пятикратному превосходству над Россией в обычных вооружениях в Европе НАТО, вероятнее всего, будет сохранять существенное превосходство и в ядерном оружии. (Составит ли стратегическое превосходство Запада 30 %, или будет двойным или тройным — зависит от будущих договоров по контролю над вооружениями и уровня финансирования российских стратегических сил.) Учет качественных моментов делает это превосходство еще более значительным, чем следует из количественных сопоставлений.

И это, несомненно, радикальное смещение стратегического баланса в Европе. Менее десяти лет назад советские ударные танковые армии стояли в центре Германии, в двух днях броска от Ла-Манша, и Варшавский Договор имел тройное превосходство над НАТО по обычным силам, двойное — по оперативно-тактическому ядерному оружию, а в отдельных аспектах обладал преимуществом и по стратегическим ядерным силам над США. Сам СССР по обычным вооруженным силам в два раза превосходил все силы НАТО в Европе вместе взятые. Произошедший переворот геостратегического уравнения коренным образом изменил отношения России и Европы.

Тем не менее, несмотря на резкое ослабление позиций Москвы, обычная или ядерная война с НАТО остается немыслимой, каковы бы ни были политические трения между Россией и Западом, возникающие из-за расширения НАТО. При всех противоречиях Россия и Запад сотрудничают в деле поддержания мира в Боснии и других вопросах международной безопасности, Москва имеет своего официального представителя в штаб-квартире НАТО, в рамках программы "Партнерства ради мира" проводятся совместные военные учения.

На южных рубежах Турция, Пакистан и Афганистан (с гораздо меньшей вероятностью — Иран) по отдельности или в каком-либо сочетании могут в будущем создать проблемы для безопасности России. Скорее всего, эта угроза проявится не непосредственно, а в форме поддержки направленных против России или ее союзников режимов и движений или в решении отдельных вопросов в Закавказье и Центральной Азии. Возможно также, что эти государства будут поддерживать сепаратистские движения против федерального правительства России (как в Чечне) или против дружественных России режимов (как в Таджикистане). Что касается численности сил общего назначения в регионе, то российская армия и флот в ближайшее время утратят свое былое превосходство, а по некоторым категориям будут уступать, например, Турции. Одновременно Россия сохранит общее качественное военное превосходство над любым из этих противников, хотя (как показал опыт афганской, вьетнамской и чеченской войн) такое превосходство не гарантирует победы в нетрадиционных локальных конфликтах.

В то же время Россия расширяет торговлю с Турцией и имеет немалые взаимные экономические интересы с прибрежными государствами бассейна Черного и Каспийского морей. Иран — партнер России в большинстве экономических и политических проблем региона и один из главных потребителей российского экспорта оружия и мирных ядерных технологий. Проблема маршрутов нефте- и газопроводов, сегодня порождающая наибольшие противоречия в региональной политике, в дальнейшем может стать связующим звеном взаимной выгоды для заинтересованных государств. Однако этому помешало бы разрастание и слияние очагов конфликтов в огромном регионе, простирающемся от Балкан, через Закавказье и Северный Кавказ, до Таджикистана и Афганистана, обострение соперничества там между Россией и другими крупными державами.

На Дальнем Востоке две державы — Япония и Китай будут в дальнейшем оказывать глубокое воздействие на интересы России в области международных отношений и безопасности. Япония превосходит Россию в экономическом плане в 5 раз и уступает ей в населении на 30 %, а Китай опережает Россию соответственно в 4 и 8 раз. [12] Сибирь и Дальний Восток России мало населены, но насыщены колоссальными природными ресурсами, тогда как и для Китая, и для Японии недостаток собственного сырья и экономически используемой территории при растущем населении является главной национальной проблемой. К тому же обе державы имеют с Россией открытые или латентные территориальные споры.

Трудно, однако, предположить, что Япония попытается силой захватить Курильские острова или Сахалин, и тем более — без поддержки со стороны США, которые едва ли стали бы поощрять подобные действия. В случае крутого политического поворота и ремилитаризация Японии, возрождение ее экспансионистской стратегии вызвало бы серьезные изменения ситуации на Дальнем Востоке, которые потребовали бы от России глубоко пересмотреть свою политику безопасности в регионе. Но это не может случиться в одночасье, и будет достаточно времени для того, чтобы принять адекватные меры. К тому же и Китай, и США, и Южная Корея будут тогда противодействовать Японии. Теперь же Россию и Японию объединяют немалые общие экономические интересы в разработке естественных ресурсов Дальнего Востока, предотвращении гегемонизма в АТР и поддержании хотя бы суррогата стабильности на Корейском полуострове.

Китай — это потенциально самая серьезная непосредственная внешняя проблема для безопасности России. Сейчас Китай заинтересован в торговле и поставках оружия из России. Сотрудничество и военные соглашения с Москвой (без формального союза) усиливают позиции Пекина в отношениях с США, Японией, странами АСЕАН и Индией, а также увеличивают свободу маневра в его политике по отношению к Тайваню и нефтяному шельфу в западной части Тихого океана. С другой стороны, нынешнее наращивание военной мощи, складывающаяся геостратегическая ситуация, долгая история территориальных споров с Россией и СССР не могут не вызывать в Москве озабоченность относительно более отдаленного будущего (10–15 лет). Конечно, пока нет никаких оснований подозревать КНР во враждебных планах, но со временем объективная ситуация может меняться, к власти придут другие руководители, и переоценка национальных интересов гипотетически может подтолкнуть Пекин к экспансионистской политике в отношении российского Дальнего Востока и Сибири, или против Казахстана и других центрально-азиатских союзников Москвы.

В любом случае, для России сотрудничество с КНР выгодно и желательно как с экономической, так и с политической точки зрения. Однако на перспективу полагаться только на это было бы недальновидно — ключ к безопасности в Сибири и на Дальнем Востоке лежит, помимо поддержания разумного оборонительного потенциала, в развитии сбалансированных отношений с другими державами региона, и в первую очередь с Японией. Так же, и это еще важнее, — в прекращении нынешнего экономического и демографического "ухода" России из этой огромной части собственной территории.

Наконец, отношения России с Соединенными Штатами тоже очень сильно изменились как в двустороннем плане, так и в Европе и на Дальнем Востоке. По ВВП США превосходят Россию в 12, а по населению в 1,9 раз. Численность их вооруженных сил, как ни странно, все еще примерно равна российским, но военный бюджет превышает наш в 10 раз, а инвестиции в модернизацию вооружений и военной техники в 20 раз. [13] В обозримом будущем это неизбежно принесет им бесспорное качественное и количественное превосходство — особенно если начавшаяся российская военная реформа провалится из-за близорукого ограничения ее финансирования.

Если всего десять лет назад СССР и США были основными игроками и соперниками в глобальной геополитической игре, то сегодня их стратегические отношения переходят в стадию все менее благожелательной отстраненности. Правда, США все еще вовлечены в процесс российских политических и экономических реформ, но их эффект все больше подвергается сомнению в США и вызывает растущее недовольство и усиление антиамериканских настроений в России.

Вашингтон все еще заинтересован в сотрудничестве с Россией по проблемам контроля над вооружениями и нераспространения ядерного оружия, а также урегулирования конфликтов и поддержания мира на Балканах. США также требуют от России проявлять лояльность или хотя бы придерживаться нейтралитета в том, что касается их борьбы с Ираком, Ираном, Ливией, Кубой, а также в отношении озабоченности американцев по поводу Китая и Северной Кореи.

Однако Вашингтон уже не рассматривает Москву ни как главную угрозу, ни как самого важного партнера в мировых делах, тогда как его отношения с другими постсоветскими государствами все более приобретают характер соперничества с Москвой. Хорошо это или плохо, но в силу прагматических соображений, диктуемых меркантилизмом и объективно меняющимся военным балансом сил, экономические отношения с Западной Европой, Японией и североамериканскими соседями, а также военно-политические проблемы, связанные с Китаем, латентные конфликты с Ираком, Ираном и другими враждебными режимами занимают теперь в повестке дня американской внешней политики куда более приоритетное место.

Итак, за последнее десятилетие внутренние истоки и возможности внешней политики России, как и внешние условия, глубоко изменились, и во многих отношениях необратимо, по крайней мере, для обозримого будущего. Десять лет назад Москва вела глобальную силовую игру и обладала военным превосходством над своими западными и восточными соседями в Евразии, опираясь при этом на авторитарное руководство и централизованное распоряжение ресурсами в России и ее колониях в Советском Союзе и "социалистическом лагере". Теперь и в обозримом будущем Россия будет в основном вовлечена в дела своих ближайших постсоветских соседей и лишь маргинально — в прилегающих зонах Европы, Ближнего и Дальнего Востока, Малой и Южной Азии.

За исключением дорогостоящего и вызывающего внутренние противоречия участия в контроле над вооружениями и режимах нераспространения — глобальная игра Москвы надолго закончена (кроме, разве что, ходов в СБ ООН). Не говоря уже о ее прежнем сопернике — Америке, на западе, востоке, а потенциально даже на юге Россия будет иметь дело со странами и союзами, превосходящими ее по экономической и военной мощи, которая станет отбрасывать длинную тень на российское "ближнее зарубежье".

Внутренняя база силы страны сужается; ее экономическая, политическая и федеративная ситуация остается довольно хрупкой, зависящей от иностранной поддержки и уязвимой для внешнего влияния, что и будет оставаться главной заботой любого российского правительства в грядущие годы. Предотвращение окончательной дезинтеграции и хаоса, стабилизация, а не возрождение мирового величия России — главный вопрос ее национальной политики на ближайшее и среднесрочное будущее. Нет сомнения в том, что это означает принципиальный и долгосрочный разрыв с четырехвековой динамикой имперской внутренней и внешней политики.

В этих условиях политика Запада, и прежде всего США, по отношению к России выглядит непродуманной, непоследовательной, а по ряду направлений глубоко ошибочной.


К новому взаимопониманию Россия-Запад

На протяжении всего нескольких лет в конце 80-х — начале 90-х годов мир стал свидетелем сдвигов поистине тектонического масштаба в международном ландшафте: крах коммунизма в Советском Союзе и Восточной Европе, распад советской империи и Югославии, цепная реакция перегруппировок в политической, военной и экономической области во всем мире. Эта международная революция сопоставима с теми, которые происходили в прошлом в течение десятилетий и даже веков и были результатом мировых войн. Каждый раз модель международной "игры" резко менялась в соответствии с новым балансом сил, перестановкой крупнейших действующих лиц на мировой арене и пересмотром их национальных приоритетов.

На этот раз революция произошла (пока) без мировой войны. Не было победителей или побежденных в традиционном смысле слов. Все великие державы — и прежде всего Советский Союз при Горбачеве, а затем Россия при Ельцине — были союзниками и сотрудничали в прекращении военно-политической и идеологической биполярности и "холодной войны". Но мировая коммунистическая система и СССР не выдержали такого поворота в силу внутренней эрозии, невозможности приспособиться к неконфронтационному миру.

Тем не менее, на обломках глобальной биполярности, даже на самом продвинутом по части сотрудничества Европейском континенте, до сих пор не начато строительство новой системы безопасности, которая могла бы вобрать в себя современные отношения и соответствовать новым международным задачам. Не было создано ничего сравнимого по масштабу с Венским конгрессом, Версальской или Ялтинской системой, что пришло бы на смену прежнему разделению сфер влияния и взаимному устрашению. Это главная проблема, стоящая перед Россией и другими великими державами. Если ее не разрешить, может наступить новая напряженность, а затем изнурительные конфликты и опустошительные войны. Огромная нестабильная посткоммунистическая зона от Балкан до Памира и всколыхнувшиеся примыкающие регионы Евразии могут стать новой ареной ожесточенного соперничества великих держав и региональных претендентов за источники сырья, маршруты трубопроводов, геополитические плацдармы и стратегические базы.

Идея США и некоторых их союзников основывать новую европейскую систему безопасности преимущественно на НАТО страдает принципиальными недостатками. НАТО — союз, задуманный и сформированный для коллективной обороны от общего врага, и он не способен эффективно решать конфликты между своими членами. Оправданием его существования изначально была советская угроза, и до сих пор остается гипотетическая возможность возрождения российской угрозы. Россия по определению не может стать полноправным членом НАТО. Но европейская безопасность, основанная на НАТО, не может быть эффективна без полного и равноправного участия крупнейшей европейской державы — России. Любые формы усеченного участия будут рождать больше новых противоречий, чем решать стоящие проблемы. Если же России суждено стать полноправным членом, то НАТО должна быть фундаментально реформирована в новую международную организацию, которая занимается урегулированием конфликтов и поддержанием мира, а не коллективной обороной от внешней угрозы.

Однако эта реформа должна произойти до, а не после дальнейшего расширения НАТО, а начатая первая его очередь должна де-факто иметь чисто политические, а не военные формы. Иначе расширение, при котором исключается Россия, несмотря на все подслащенные пилюли типа постоянных консультативных комитетов 16+1 и программ партнерства ради мира, создаст новые разделительные линии в Европе и как следствие — неизбежную напряженность вдоль этих линий. Последняя могла бы стать оправданием усиления НАТО в области ее функций коллективной обороны, но одновременно и спровоцировать военные контрмеры со стороны России, ее отдаление от Запада и поиск альтернативных союзников в "ближнем" и "дальнем зарубежье". Притом рост враждебности к Западу со стороны Москвы вполне может опираться на демократический консенсус в России, но тем не менее быть чреватым кризисами и конфликтами.

Для истинной безопасности Европы при конструктивном участии России нужна организация, которая будет лучше соответствовать новой европейской реальности эпохи после "холодной войны". Этой системой может быть глубоко трансформированная НАТО, или реорганизованная и усиленная ОБСЕ, или расширенный и реструктурированный Западноевропейский союз, или какое-то сочетание их всех. Пока она не возникла даже в проекте — из-за пассивности, слабости и дезорганизованности России, а также благодаря консерватизму и "самоуверенности силы" со стороны Запада.

Каковы бы ни были формы, структура и процедуры такой организации, она должна обладать рядом принципиальных сущностных характеристик. Во-первых, в нее на равных с европейскими державами правах должны входить Россия и Соединенные Штаты (и Канада). Во-вторых, эта система должна включать все европейские страны в соответствии с моделью ОБСЕ (хотя членство в последней Турции, Азербайджана и центральноазиатских государств допускает вариации и зависит от их внутренней ситуации и желания участвовать). В-третьих, она должна иметь действенные механизмы выработки политики, принятия коллективных решений и их осуществления (типа СБ ООН). Наконец, в-четвертых, она должна разработать разумные правила и законные нормы для проведения санкций, урегулирования конфликтов, принуждения к миру и поддержания мира. И в-пятых, она должна организовать и подготовить эффективные многосторонние вооруженные силы для этих целей. Все это должно основываться на удовлетворяющих участников соглашениях о разделении финансового бремени, постов и ролей в административных структурах.

Еще одна главная и тесно связанная с предыдущей проблема — обеспечение стабильности в посткоммунистических и постсоветских регионах Евразии. До сих пор целью России там было не столько обеспечивать свои действительно жизненно важные интересы, сколько формально поддерживать видимость "интеграции" и противостоять чужому, в частности западному вмешательству. Для Запада же целью было помешать России сохранить свое влияние на этом пространстве и добиться как можно большего удаления постсоветских государств от Москвы, используя экономические и дипломатические инструменты, а также военное сотрудничество. В результате там образовывается все больший раскол в отношениях между Россией и Западом, нарастание нестабильности и конфликтов, провалы попыток превратить поддержание мира в прочный мир.

Однако и здесь Россия и Запад взамен конфронтации должны найти формы сотрудничества и совместно решать проблемы урегулирования конфликтов, поддержания мира, ликвидации последствий конфликтов и оказания гуманитарной помощи. Они должны вместе бороться с нестабильностью, незаконным перемещением оружия и наркотиков, организованной преступностью, нелегальной иммиграцией, агрессивным религиозным фундаментализмом и этническим сепаратизмом в обширной зоне — от Балкан и Центральной Европы до самой Центральной и Южной Азии. Ни России, ни Западу эту задачу поодиночке, и тем более действуя как соперники, не решить, — она разрешима только при совместных усилиях и достижении согласия относительно законных интересов новых постсоветских государств, России и держав "дальнего зарубежья" в этих регионах мира.

Трудно найти более достойную миссию в мире после "холодной войны". И это был бы один из наиболее важных факторов в будущем развитии отношений России с Западом, а также в обеспечении самых насущных нужд российской безопасности.

В последнее десятилетие ХХ века ход истории набрал такой высокий темп, что даже год-два представляются для прогноза весьма туманной перспективой. На 10, 15 или 20 лет можно с приемлемой степенью приближенности говорить лишь о тенденциях экономического, демографического и военного развития стран и регионов ввиду многолетней длительности объективных циклов их динамики. Если исходить из того, что в основе международных отношений начала ХХI века будут не идеологические или чисто геостратегические движущие мотивы, а в большей мере экономические интересы (включая доступ к энергоресурсам), которые будут определять новое группирование государств, соотношение их экономической и военной силы и их относительную роль в мировой политике, — то вырисовывается следующая картина.

В настоящее время по доле своего ВВП от суммарного мирового уровня США занимают около 21 %, Европейский Союз тоже примерно 21 %, Япония — 8 %, Китай — 7 %, а Россия — 1,7 %. По одному из авторитетных прогнозов, через два десятилетия, а точнее в 2015 году, США будут иметь 18 %, страны ЕС — 16 %, Япония — 7 %, Китай обгонит ее и составит 10 %, а Россия повысит свою долю до 2 %. [16] Но это — в самом лучшем случае, если в ближайшие годы прекратится ее экономический спад и начнется относительно быстрый подъем в 5–6 % в год.

Скорее всего, под влиянием экономических потребностей и политических соображений будет углубляться региональная экономическая интеграция. В ее рамках экономическая доля США вместе с Мексикой и Канадой (НАФТА) достигнет 19 %, как отмечалось, ЕС — 16 %, группировка восточноазиатских "тигров" (Гонконг, Тайвань, Южная Корея) — 5 %, а страны АСЕАН — 7 %. В зависимости от политических тенденций, путем экономической интеграции "тигры" и АСЕАН могли бы в совокупности составить более 12 %, опередив таким образом и Японию, и Китай и гарантировав свои права на нефтяной шельф западной части Тихого океана. В ином случае Китай вместе с Гонконгом и Тайванем мог бы достичь 12 % от мирового ВВП, а Япония в экономическом союзе с Южной Кореей и АСЕАН — 16 %, сравнявшись с Западной Европой и вплотную приблизившись к НАФТА. Как гипотетически экстремальный, но крайне маловероятный вариант, "общий рынок" всех быстро развивающихся государств Восточной Азии вместе с Китаем и Японией дал бы им почти 30 % мирового экономического потенциала, намного опередив Северную Америку и Западную Европу.

Эти прогнозы позволяют сделать как минимум три вывода. Первый состоит в том, что следующий век не станет эрой американской монополярности в мире, хотя США, вероятно, останутся самой сильной державой в военном отношении, если в ближайшее десятилетие не решат резко сократить свою в общем-то излишнюю военную мощь, чтобы повысить экономическую роль в мире. Второй — новая глобальная биполярность вряд ли наступит, поскольку объединение всех крупных государств западной части Тихого океана крайне маловероятно, равно как и экономическая интеграция НАФТА и ЕС.

И третье, самое важное для России. Даже в условиях многополярности, которая будет самой выгодной международной системой для России, ей через 20 лет отнюдь не гарантирована сколько-нибудь значительная роль в мире с ее в лучшем случае 2 % от мирового экономического потенциала. Правда, сейчас Россия все еще остается второй после США державой в военном отношении, во всяком случае по размерам своих Вооруженных Сил. Но при сохранении в России в целом ориентации на рыночную экономику этот потенциал будет постепенно, с некоторыми исключениями, приходить в соответствие с ее экономическими возможностями. Возврат полностью к централизованно-плановой экономике вызвал бы такие социально-политические потрясения внутри и вокруг России, что от ее военной силы вообще вряд ли что осталось бы. (Что не отменяет необходимости возрождения определенных плановых основ в управлении хозяйством — но прежде всего для поддержания социальных функций государства, проведения эффективной конверсии и военной реформы.)

Через 15–20 лет Вооруженные Силы общего назначения России будут в лучшем случае по численным параметрам на уровне крупного европейского государства (порядка 400–500 тыс. чел.), а ядерный арсенал — какова бы ни была его военно-политическая роль и используемость — где-то на промежуточном уровне между силами США в предполагаемых пределах следующего после СНВ-2 договора — СНВ-3 и нынешними силами третьих ядерных держав (около 800-1000 боеголовок). И это только в случае успешной военной реформы, которая должна обеспечить всестороннее улучшение качества за счет сокращения количества войск и вооружений.

При таком раскладе огромная и богатая природными ресурсами, но малозаселенная и запущенная в хозяйственном отношении российская территория (прежде всего за Уралом) может превратиться в ее главное уязвимое место. Особенно если соперничество в будущем мире будет преобладать над сотрудничеством и системами многосторонней безопасности.

В этой связи вопрос: с кем быть России в грядущей расстановке мировых сил — является кардинальным для российской безопасности и, более того, — для ее национального выживания. Предлагаемое некоторыми возрождение, с теми или иными изъятиями, Советского Союза или Российской Империи вряд ли возможно и не принесло бы искомых плодов. В экономическом плане это увеличило бы вес России, скажем, на 0,5 % и дало бы ей не 2, а 2,5 % от мирового уровня. Но, скорее всего, даже в чисто экономическом отношении это, наоборот, понизило бы российский потенциал, поскольку заставило бы Россию вновь превратиться в донора для многих республик. Зависимость стран СНГ от российской нефти и газа велика, но лишь постольку, поскольку они продаются ниже мировых цен, то есть в убыток России. Не говоря уже о настоящей интеграции, простая торговля России с другими странами СНГ весьма невелика (19 % от российского торгового оборота) и по всем прогнозам будет снижаться (до 15 % к 2005 г.). [17]Поскольку о силовом пути говорить не приходится, в экономическом плане воссоединение потребовало бы еще больших затрат и уступок от России, чтобы нейтрализовать конкуренцию предложений со стороны "дальнего зарубежья".

Безусловно, всесторонние отношения с постсоветскими республиками на добровольной основе и исходя из своей выгоды России необходимо развивать, и это может стать фактором ее дополнительного экономического роста и укрепления безопасности. Однако в силу различий уровня развития стран СНГ, специфики их внутреннего устройства, разнонаправленной внешнеэкономической ориентации и по-разному воспринимаемых потребностей безопасности — Россия при любом раскладе едва ли может стать в ряд мировых центров силы на базе СНГ. Более того, во имя воссоединения она рискует еще больше подорвать свою экономику и финансы и фактически утратить суверенитет над некоторыми собственными регионами, начиная с Северного Кавказа и Поволжья и кончая Сибирью и Дальним Востоком.

Диверсификация экономических и политических отношений Москвы за счет Ирана, Индии, Китая и других забытых поначалу (в 1992–1993 гг.) держав, несомненно, очень важна как в экономическом, так и в политическом отношении. Однако ни о какой реальной интеграции с ними, сравнимой с ЕС, НАФТА или АСЕАН, речи быть не может из-за глубоких различий во всем, начиная от культурных традиций, экономических систем и кончая геополитическими и стратегическими интересами. Предлагаемый отдельными российскими политиками союз с Китаем, конечно, в чисто экономическом плане соединил бы Россию с одним из растущих центров силы XXI века. Но даже если в конце концов того же захотел бы Пекин, то это было бы присоединение 2 % мирового ВВП к 10 % и 2,6 % населения к 21 %. Характер взаимоотношений таких союзников ни у кого не должен вызывать сомнений, особенно — учитывая политический характер строя Китая, быстро растущую военную мощь и острый дефицит природных ресурсов и территории по отношению к населению и хозяйственному потенциалу.

Что же остается — уйти в небытие как великой или даже просто крупной державе XXI века, вернуться в союзе ли с Китаем или самостоятельно к масштабам Московии пятисотлетней давности? Есть, как представляется, еще один, гораздо лучший путь. Он состоит в постепенном, тщательно продуманном и согласующемся с российской спецификой объединении России с Большой Европой. Или, если угодно, в возвращении в Европу, неотъемлемой частью которой Русь была тысячу лет назад.

Если в ряду мировых центров силы Россия через 20 лет будет почти не видна, то в европейском масштабе она может остаться одной из крупнейших стран, сравнимой по экономическому потенциалу с Германией, Францией, Италией и Великобританией, а по населению и тем более территории — превосходящей их. Интеграция превратит эти преимущества из предмета извечной европейской озабоченности в фактор могущества и самостоятельности. Уже сейчас ЕС — главный торговый партнер России, потребляющий 32 % ее экспорта и дающий 35 % ее импорта; на нее приходится более половины всех совместных компаний с иностранными капиталовложениями. Западная Европа импортирует 41 % энергоносителей из России. [18] Вступившее в силу в декабре 1997 г. Соглашение о партнерстве и сотрудничестве между Россией и ЕС, несомненно, даст стимул к дальнейшему развитию этих отношений, и более всего от индустриальной политики России будет зависеть повышение качества ее экспорта в ЕС.

Европа не станет и не сможет сделать Россию сырьевым придатком или зависимым государством, не поставит под вопрос ее территориальную целостность. Напротив, она будет в высшей степени заинтересована в стабильной и передовой России, в совместном освоении и использовании природных богатств Сибири и Дальнего Востока, чтобы избавиться наконец от вековой зависимости от нестабильных регионов мира и от нужды в американской защите своего энергоснабжения. В таком сотрудничестве наверняка примет участие и Япония, да и Китай получит возможность удовлетворить свои нужды в сырье и энергоресурсах за счет нормального импорта из Сибири.

В культурном отношении Европа ближе всех для России и, кстати, даже в худшие годы изоляции Россия всегда оставалась великой частью европейской культуры и цивилизации. Европа накопила опыт интеграции при сохранении национальной и культурной самобытности. Наконец, реинтеграция России с самыми близкими странами — Украиной и Белоруссией — будет бесконфликтной, взаимовыгодной и естественной именно в более широких рамках европейской интеграции, равно как и возвращение России в экономику и политику Центральной и Южной Европы.

* * *
Мемуары политиков и исследования историков свидетельствуют, что современникам всегда было чрезвычайно трудно, многим — совершенно невозможно, примириться с падением империй. Кроме явных случаев поражения в большой войне, эти катаклизмы никогда не выглядели для очевидцев обоснованными и логически объяснимыми, и потому им на ум всегда приходили теории "предательства", "заговора", "козней из-за рубежа". [19] К тому же крах империй всегда казался иррациональным, поскольку непосредственно вел к ухудшению жизни в метрополии и тем более к нищете, диктатурам и войнам в колониях (вспомним Латинскую Америку после испанского владычества, Индокитай после французского, а о постколониальной Африке уж и говорить нечего). В этом смысле крушение империй без большой войны всегда несет элемент таинственности и мистики — гораздо больше, чем их рождение и подъем.

Посему беспредметны продолжающиеся ожесточенные споры о том, хорошо или плохо было то, что в 1991 г. Советский Союз был упразднен. Как в случае с другими империями до того, это не хорошо и не плохо, это факт истории, хотя последовавшие затем события обернулись невзгодами и трагедиями для многих людей. Прошедшее с того времени пятилетие показывает, что — какими бы ни были мотивы политиков на тот момент — это не было исторической случайностью или недоразумением с точки зрения существа происшедшего. Хотя формы, конкретное время, а также последствия случившегося, конечно, могли быть другими — причем, как лучше, так и хуже (пример Югославии у всех перед глазами).

В прошлом крушение великих империй вело или к их полному исчезновению и забвению (империя Александра Македонского, римская, монгольская империи, арабские халифаты) или же к их низведению от статуса ведущих держав до роли второстепенных государств, зависящих от поддержки и покровительства более сильных наций, как это произошло с Великобританией, Францией, Германией, Испанией, Португалией, Бельгией, Нидерландами, Турцией, Австрией.

Но империи никогда не возрождались, во всяком случае в прежних общественных формах и границах, и потому психологически объяснимая ностальгия по "России, которую мы потеряли" — будь то Царская Империя или Советский Союз — в смысле государственной политики есть, несомненно, тупиковый, и более того — самоубийственный путь.

Исключительность России не в том, что она способна дважды или трижды "вступить в ту же реку", а совсем в другом, и она действительно может оказаться редким исключением из правила, каковы бы ни были ее нынешние трудности и слабости. Суть в том, что, несмотря на утрату колоний и протекторатов на западе и на юге, на востоке Россия сохранила свою богатейшую и обширнейшую провинцию — Сибирь и Дальний Восток. Некоторые эксперты считают, что там содержится 40–50 % всех доступных для экономического использования ресурсов планеты. Если эти ресурсы разумно и эффективно эксплуатировать, то Россия имеет все шансы в конечном итоге опять возродиться в качестве великой державы, сравнимой по мощи с ведущими государствами мира.

В советский период эти ресурсы активно разрабатывались. Но основная цель их эксплуатации, как и движущая сила всей империи, заключалась в наращивании советской военной мощи и политики конфронтации с Западом и с Китаем. Это определяло в первую очередь военный характер развития, строительства и заселения Сибири и Дальнего Востока, расточительную, экстенсивную и варварскую с точки зрения экологии эксплуатацию их естественных богатств, широкое использование рабского труда ГУЛАГа. С падением советской империи и дезинтеграцией ее централизованной экономики и огромной военной силы Москва фактически забросила эти земли. По ним больнее всех ударили эксперименты с "шоковой терапией" и "макроэкономической стабилизацией", хозяйственно-финансовый кризис. Целые города и промышленные области находятся в запустении, военная инфраструктура разваливается, происходит массовый отток населения в европейскую часть России. Из огромного источника благ эти регионы превращаются в зоны бедствия и потенциально в главную ахиллесову пяту российской безопасности, суверенитета и целостности.

Все это прямо противоположно тому, чего требуют истинные и долгосрочные национальные интересы России: интенсивного развития Сибири и Дальнего Востока, крупных федеральных программ освоения этих территорий, привлечения национальных и иностранных инвестиций, создания стимулов для притока населения из европейской части страны и других постсоветских республик, строительства современной инфраструктуры коммуникаций и цивилизованных городских условий жизни. Это позволило бы использовать ресурсы Сибири для экономического роста и подъема благосостояния россиян, для укрепления связей с Западом — главным источником капитала и технологического содействия.

Изменения последних лет в экономической, политической и идеологической жизни России, демократическое развитие (несмотря на огромные и трагические провалы, такие как "шоковая терапия" и война в Чечне), открытость для многогранного сотрудничества с зарубежными странами, — все эти тенденции оказывают глубокое влияние на многовековые традиции России и создают принципиально новую нацию. Основательный пересмотр курса экономических реформ ради преодоления опустошительного экономического и социального кризиса, демократизация государственной системы и обеспечение четких приоритетов и последовательности во внешней политике — окончательно покончили бы с традициями имперской экспансии на базе мессианско-авторитарного строя. Они останутся предметом академических дискуссий, философии и искусства, но не темой практической политики.

Сильная и демократическая Россия не будет представлять угрозы для соседних стран, у нее не будет антагонистических противоречий с Западом, она будет действовать, руководствуясь теми же самыми правилами и исходя из тех же самых понятных и предсказуемых мотиваций, посредством открытой системы формирования политики. Вместе с тем демократическая Россия имеет неотъемлемое право на свою собственную внешнюю политику, интересы безопасности и сильную оборону. И в этом смысле со стороны США и их союзников требуется коренной пересмотр отношения к России как участнику мировой политики. В последние годы их подход шарахался из одной крайности в другую: от обращения с ней как с бесправной, подопечной, "побежденной" страной — к противодействию ей как потенциально реваншистской, неоимперской державе.

На протяжении многих веков бичом России было то, что ее огромные пространства, ресурсы и великие таланты ее народа никогда не использовались для повышения благосостояния и обеспечения свобод россиян. Напротив, народ всегда страдал от бедности, бесправия и тягот, которые лишь временами были вызваны внешней агрессией или другими объективными событиями. По большей части истоком этого парадокса было громоздкое, реакционное и коррумпированное государство. Оно не заботилось о благосостоянии народа, не было перед ним ответственно, никак от его воли не зависело и стремилось лишь к увеличению собственного богатства и власти — в ущерб русскому и всем другим народам империи. Эта парадигма традиционно была причиной как уникальной мощи, так и удивительной хрупкости российского/советского государства. "Русская идея" служила и философским отражением, и оправданием этой жестокой модели развития общества и государства, и убежищем от нее.

Если эта традиция будет, наконец, изменена, то может быть построено государство, которое станет не барьером, а связующим звеном между благополучием нации, с одной стороны, и гигантскими естественными и интеллектуальными ресурсами страны — с другой. Россия возродится, но не в качестве военной империи, а как независимая, процветающая и демократическая, великая европейская держава, источник высочайшей культуры и науки мирового значения. Если получится — то, наверное, это и даст рождение новой "русской идее" для грядущего столетия.


БГ: поважаю Арбатова як інтелектуала і тут є доказ його розуму, чого не можу сказати про правлячу еліту РФ. До речі, то є основна помилка Арбатова, який називає "Россия" країну в розумінні моно-унітарну, хоча вона є федерація вже "де юре" і близька до того як "де факто". Важливо інше: імперія РФ загине - тепер це ясно однозначно.
Судячи з усього стаття була написана ще за Єльцина десь коло 1999 р.



18:53 26.12.2014




Обновлен 13 мая 2015. Создан 26 фев 2015